Птицы. Землеройки и змеи в траве Сандерсон Айвен Т

Вступительная глава
Множество зверюшек, которым удалось проскользнуть на страницы этой книги, жили, а может быть, живут и до сих пор в глухих девственных лесах Западной Африки, возле местечка под названием Мамфе, о котором знает лишь горсточка людей на всем земном шаре*. Оно находится примерно в двухстах пятидесяти милях на северо-северо-восток от Калабара — города, забравшегося в юго-восточный уголок тогдаш­него протектората Нигерия. Мне кажется, что большинство людей имеет довольно смутное понятие о том, где это место расположено. Во всяком случае, сам я, перед тем как отправиться в Африку, представлял себе это весьма неопре­деленно. Если же вам интересно или нужно знать, где оно находится, предлагаю заглянуть в атлас, как сделал неког­да и я.От Калабара на север течет река, которую называют обычно Кросс-Ривер — Поперечная — имя, вполне подходя­щее для реки, которую то и дело приходится пересекать из-за многочисленных отмелей. Река внезапно поворачивает на восток и выходит за пределы Нигерии, на прилегающую территорию протектората Великобритании**, и там, разбив­шись на целую сеть проток, теряется в глубине непроходи­мых лесов. Вся территория к западу от реки изрезана вдоль и поперек автомобильными и железными дорогами, а к востоку простирается нетронутая, ничем не изуродованная Африка, такая, какой она была до того, как европейцы расползлись по ней во все стороны.

Но прежде чем продолжать, объясню вам, какими судьба­ми я вообще попал в Мамфе.Некогда я был ребенком — очень маленьким ребенком, у которого было богатое — не знающее границ — детское вооб­ражение. Так уж случилось, что я появился на свет в Эдинбурге, а значит, свет этот был тусклый и серый, и кругом царила промозглая сырость. Потому-то я и рвался к солнцу с самого детства, так сказать, наперекор стихиям. А потом какой-то добрый дядя подарил мне книжку с картин­ками, где были пальмы и люди дремали на солнцепеке. Судьба моя была решена.*Мамфе — город в северо-западной части современного Каме­руна, (Примеч. ред.)** Имеется в виду Западный Камерун, находившийся в период экспедиции под мандатным управлением Англии. (Примеч. ред.)У меня была любимая няня — она со мной до сих пор, — вместе со мной она гонялась летом за бабочками и учила меня произносить нараспев названия диковинных зверей, переворачивая одну за другой страницы книги, где росли пальмы. Получилось, что яркое солнце, зверье и пальмы как-то сплелись в моих детских мечтах и укорени­лись, как гибридное семя, упавшее на плодородную почву.Должно быть, все мы можем докопаться до истоков собственной личности, если углубимся в воспоминания дет­ства, и все же в каждой из наших маленьких личных биографий обязательно натыкаешься на «мертвую зону». После того как семя брошено, оно словно спит под землей, до тех пор пока ребенок не попадет в школу и не научится приводить свои фантазии в соответствие с реальностью. В школе я узнал, что пальмы вместе с жарким солнышком охватывают толстое пузо земли наподобие пояса. На гори­зонте замаячило слово «тропики». Оно росло на глазах. Я почти поднял бунт — забросил свои обычные занятия и принялся с лихорадочным увлечением составлять список африканских антилоп. В итоге меня то силой, то лаской едва-едва «протащили» через обязательные экзамены. Нако­нец в один прекрасный день стараниями и страданиями ближних я оказался в завидном положении: перед тем как поступить в университет и вплотную заняться изучением своих зверюшек, я мог остаться на лишний год в школе или заняться чем-нибудь еще. Я выбрал «что-нибудь еще» и убежал из Европы, как кролик от выстрела. В то время мне было семнадцать лет — нежный, впечатлительный и увлека­тельный возраст, и мои чемоданы ломились от ловушек, сачков, инструментов для препарирования животных, — короче, от традиционного арсенала коллекционера.Пересаживаясь с одного плавучего ковчега на другой, я наконец добрался до страны моей мечты. Вокруг, куда ни глянь, грустили пальмы, дремали коричневые люди, а белые люди обливались потом и бранились. И все было именно так, как я себе воображал, так что ни одна самая безудержная мечта моего детства не была обманута. Я отправился в путь по фиолетовым волнам, омывающим Восточную Индию, к цели своих мечтаний — Макассару[1]. Можно ли найти назва­ние более романтическое? Оттуда, увешанный ловушками, сачками и прочим снаряжением, я отправился вглубь страны, абсолютно убежденный, что труды великого Альфре­да Рассела Уоллеса найдут наконец-то свое завершение.Тут на мой юношеский энтузиазм обрушился первый удар. Я трудился в поте лица днем и ночью, ставил ловушки, скрадывал зверюшек, снимал с них шкурки, набивал тушки, упаковывал. Трудности преодолевал с восторгом. А резуль­таты? Трезво оценить их я смог, лишь когда проделал обратный путь домой в тысячи миль и увидел все виды животных, добытых мной с таким трудом и мучениями, в сумрачном свете музейных зал. Чего я достиг? Не более чем повторения самых скромных достижений великого Альфреда Рассела Уоллеса.Что-то явно было не так.Мало-помалу до меня дошло, в чем тут дело. Научные методы коллекционирования животных безнадежно уста­рели.Приобретя кое-какие знания, но не растеряв энтузиазма, я отправился в Кембридж. И то, что я там увидел и узнал, лишь подтвердило наполовину оформившиеся в моем мозгу теории. Один из профессоров сказал, что зоология прошла в своем развитии три стадии: «что, как и почему». Он объяснил, что благодаря усилиям несметной армии коллекци­онеров мы почти исчерпали ответы на вопрос «что». Весь животный мир планеты более или менее изучен и классифи­цирован, хотя небольшие пробелы остались и возможны находки какого-то количества новых видов. Теперь зоология перешла в стадию «как». Исследователи стали задаваться вопросом, как природа создает формы: вот почему универси­теты поощряли экспериментальную биологию и физиологию, отдавая им предпочтение перед «систематикой». А наиболее передовые ученые уже начинали интересоваться не только как природа действует, но и почему она действует именно таким образом. Теперь-то я понял, почему мне не удалось ничего добавить к той работе, которую Уоллес проделал в 1860 году. Я понял, почему дорогостоящие экспедиции возвращались одна за другой, почти не оправдав затрат. Я понял, почему ничего не известно и не написано о подлинном поведении животных в природе, если не считать тех, кото­рые можно увидеть или наблюдать в неволе в Европе и Америке, да и о них известно довольно мало. Я даже понял, по какой причине создается преемственная цепь переска­зов выдумок и неверных сведений о большинстве живот­ных.Дело было в том, что никто не мог ответить на вопросы «как» или «почему» относительно поведения животных, исключая тех немногих, которые содержались в неволе. Только наиболее яркие отличия, подмеченные при сравнении высушенных или заспиртованных останков живых существ в музеях, были отражены в литературе.Благодаря злоключениям в Малайе* я узнал, как можно это исправить — надо только убедить кого-то, что это практи­ческая, очень нужная и сравнительно недорогая идея. Игра началась всерьез.* Территория бывшей английской колонии Малайи (на Малакк­ском полуострове), ныне в составе государства Малайзия. (Примеч. ред)Организация экспедиции, если подумать, — дело довольно запутанное. Вас осаждают пугающие проблемы: куда ехать, что собирать, для кого собирать, где раздобыть денег, какое снаряжение закупить и где его достать. Эти задачи нелегко разрешить даже миллионеру. А для простого ученого они поначалу кажутся вообще неразрешимыми. Я довольно бы­стро понял, что, если хочешь доставить в непроходимый тропический лес настоящую портативную исследовательскую базу, придется обратиться к деловым методам, и. следова­тельно, прежде всего заняться проблемой капиталовложе­ний.

Как раз в то время в мои руки случайно попал циркуляр, в котором говорилось, что некоему знаменитому ученому нужны внутренние органы определенного вида животных. Как ни забавно, эти животные водились только в том месте, которое я как раз и намечал для своей экспедиции. Выбрал я его потому, что климат там был самый скверный, а среди медиков о нем шла самая дурная слава — значит, его, вернее всего, обходили стороной. Даже ученым не чужда странная привычка оставлять самые неприятные места напоследок. Я пошел к знаменитому ученому и полностью покорился оба­янию этой скромной и удивительной личности.Потом — опять-таки совершенно случайно — меня позна­комили еще с одним великим представителем ученого мира, который желал получить исчерпывающие сведения о неболь­шом дельфине, обитающем якобы в реках той же страны. От него я возвратился к ведущим ученым Кембриджа и сообщил им о своих планах; оказалось, что их интересует гигантская водяная землеройка из этих же мест, а также коллекция всех видов животных, которые там водятся.Пока тянулись все эти переговоры, я советовался с моими друзьями из Британского музея; они помогали мне еще с тех давних пор, когда я так самозабвенно собирал названия африканских антилоп. Выяснилось, что и им нужны многие животные, в частности необычная, похожая на клеща Podogona — в коллекциях было не больше полудюжины экземпляров этого рода. И все, как один, обещали помочь мне раздобыть средства для экспедиции в различных науч­ных обществах.Так половина проблем неожиданно решилась сама со­бой — куда ехать, что и для кого собирать и как покрыть все расходы. А что купить и где купить — меня нисколько не волновало. Я все детально обдумал заранее, хотя, если бы ученые, финансировавшие экспедицию, увидели своими глазами, на какое оборудование я трачу деньги, с ними случилась бы повальная истерика.Но теперь встала во весь рост очередная проблема: кого мне взять с собой? Попробуйте спросить у любого человека: «Кого бы мне взять с собой в экспедицию?» — и вам непре­менно ответят: «Боже ты мой, да тысячи молодых людей готовы душу прозакладывать, только бы попасть в экспеди­цию!» Но, поверьте мне, все далеко не так просто. Когда вы объявляете, что отправляетесь в Западную Африку, сорок процентов желающих тут же отпадают; объясните, что вы едете работать, а не охотиться на крупную дичь, и вы избавитесь еще от тридцати процентов энтузиастов. Пример­но половина оставшихся, вероятнее всего, окажутся зоолога­ми. От этих придется избавиться, и как можно скорее, потому что нет никого, кто мог бы поспорить убожеством воображения и косностью взглядов со средним молодым зоологом.На этой стадий прореживания претендентов пора вспом­нить и о подходящем физическом облике. Здесь мои взгляды прямо противоположны общепринятым, в том числе взглядам медиков и людей, долго живших в тропиках. Тем не менее эти методы уже оправдали себя трижды, так что вот вам мой совет, и я отвечаю за каждое слово. Для тяжелой работы в тропиках выбраковывайте всех атлетов, спортсменов и вооб­ще всех верзил, культуристов и крепышей. Из оставшихся выберите тех, кто по крайней мере привык чувствовать себя как рыба в воде в ресторанах, где дым коромыслом, в кабаре, где не продохнешь, и в битком набитых вагонах метро. Из этих «червяков», которых наберется человек пять, не боль­ше, надо выбрать с известной степенью риска того, кто не страдает какой-нибудь болезнью в скрытой форме: в тропи­ках она может расцвести пышным цветом. Риск, однако, не так уж велик: человек, который способен жить в настоящем прокуренном кабаре, выживет где угодно, если только он попал к вам не в предсмертной агонии! И в последнюю очередь решаются вопросы о совместимости характеров или сходстве вкусов.Когда я уже совершенно потерял надежду найти себе спутника, мне вспомнился разговор за чашкой чая несколько лет назад, на кухне, в четыре часа утра. Потрясающее совпадение: не прошло и трех дней, как мой товарищ по ночному чаепитию явился из Парижа (где он жил) и буквально столкнулся со мной нос к носу.Мы встретились с Джорджем Расселом, но на этот раз не болтали о тропиках за чашкой чая, как тогда, а довели до конца работу по организации экспедиции.Джордж удовлетворял всем моим условиям, и, как ни странно, оказалось, что в нем таились необычайные возмож­ности: он даст сто очков вперед любому атлетически сложенному джентльмену.И вот в августе мы отплыли в Африку и вдвоем отправились осуществлять наши великие замыслы в дев­ственные тропические леса района, лежащего в сотнях миль за Калабаром. Когда у Джорджа появилась невысокая, но упорно не снижавшаяся температура и ему сказали, что он умирает от чахотки, я срочно отправил его обратно на побережье, а тем временем слал домой панические телег­раммы с требованием замены. Но когда Джордж, добравшись до побережья, пошел к другому доктору и узнал, что и легкие, и все остальное у него в полнейшем порядке, мне сообщили, что его «заместитель» уже отбыл к нам. Джордж дождался своего «заместителя» и вернулся ко мне вместе с ним. Состоялась торжественная встреча, и вскоре я понял, что по счастливой случайности судьба послала мне еще одного необычайного спутника.Не могу представить себе на месте Герцога никого, кто так подошел бы к нашей компании и с такой тщательностью и блеском справлялся бы со своей работой, хотя наше приглашение застало его в Кембридже, где он учился на инженера, и ему пришлось, прервав учебу, в три дня собраться и вылететь из Англии. Беда была только в том, что он был полноват, и ему пришлось помучиться, как всегда в таких случаях, пока он не похудел. Для начала у него резко подскочила температура, и он весь пожелтел, а мы едва не спятили со страху. Потом ноги у него сплошь по­крылись тропическими язвами, и ему пришлось вернуться в базовый лагерь, пока мы бродили по горам на севере. В кон­це концов после второго приступа лихорадки он отощал, как и мы, и к концу путешествия прямо-таки расцвел и был полон энергии.Прибытие Герцога было единственным значительным со­бытием в нашей экспедиции. Это и есть главная причина того, что я буду изо всех сил стараться избегать традицион­ного рассказа о путешествии. Уже накопилось множество повестушек об экспедициях, изобилующих нападающими но­сорогами, поварами-острословами, высочайшими пиками, ко­торые предстояло покорить, коварными вождями и непос­лушными «боями». Позвольте мне, прошу вас, отвлечься от мелких бытовых неурядиц, которые забавляли или раздража­ли нас, и рассказать по мере возможности о стране и ее жизни, как она представлялась глазам зоологов, которые приехали туда и жили там ради своей определенной цели. Мы отправились не пострелять и не просто для сбора коллекций, а для того, чтобы изучать жизнь животных в естественных условиях, подмечать особенности их внешнего вида, поведения, привычек. При этом мы собирались приме­нить методы, общепринятые в музеях и научных учреждени­ях, а не те, что уже были опробованы немногими походными или плавучими лабораториями, побывавшими в полевых условиях до нас. Я был намерен делать в точности то, что делает эксперт в музее, но моим объектом должны были быть живые или только что добытые животные, а не высушенные образцы и тем более не чужие описания или рисунки.

В Африке я вел очень подробный дневник и мог бы воспроизвести его день за днем, но тогда мой рассказ заполонили бы плохие повара, разгневанные вожди, портовые таможенники и все такое прочее. Животные прорывались бы через неравные интервалы в самых неожиданных местах и в самых непостижимых сочетаниях — мартышки и клещи, гип­попотамы и блохи. Но мы видели страну не в такой неразберихе. По мере того как нам попадались животные, они занимали свои места, как и в природе, так что мы встречали сначала одно сообщество, а затем другое, прони­кая все глубже и глубже в истинную суть их жизни.Первое, с чем сталкивается коллекционер по прибытии в новую страну, — это «мирские захребетники» в довольно широком смысле.Пройдет немного времени, и любопытство увлечет кол­лекционера в окрестные леса. Там он встретится с совершен­но иной жизнью, которая в свою очередь разделится на несколько более или менее изолированных миров. Наверху — «воздушный континент», а вдоль больших рек — совершенно своеобразное сообщество животных; на земле под пологом леса — еще одно, а под землей — другое. На травянистых склонах высоких гор и в густых, пропитанных влагой рощах, разбросанных по этим склонам, — снова мирки живых су­ществ, непохожие друг на друга. А под конец мы встретимся с теми несчастными изгоями, которые, кажется, нигде не могут прижиться; их постоянно гонит с места на место и швыряет туда-сюда вторжение человека или прихоти природы.Мне хочется попытаться дать вам живое описание всех этих существ в точном порядке, который отражает их места в природе, как их увидели глаза того, кто изучает одновре­менно и генеалогическую классификацию животных, и их естественную (или экологическую) классификацию. Зоологи не обратили внимания на то, что эти две классификации вовсе не одно и то же, хотя обе они очень важны. Мы отправились в Африку за несколькими определенными вида­ми и при этом проверяли теорию, согласно которой новые сведения о животных нужно добывать на месте, в полевых условиях.Пусть же эти животные сами расскажут о себе и ответят на те вопросы, которые, надеюсь, вы захотите задать.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *